Архив номеров НиТ

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

Номер журнала: 
Художник Н.Павленко
Художник Н.Павленко


«…вещи приятней, в них

нет ни зла, ни добра».

И.Бродский

Здесь властвует равнодушие.

С сумками, обернутыми скотчем, с мешками и потертыми чемоданами — человечество проходит мимо. Мимо чужого горя, боли и отчаяния. Толчея, гомон, запах пота; вот оно — Чистилище. Королева вокзала, слоноподобная тетка, тащит тележку по чужим ногам. Возмутись, кто смелый! Мужичонка в кургузом пиджачке подсаживается к незнакомцам: «Червонец, братан…» — нетерпеливо постукивая копытом. Тянет гарью. Парень дрыхнет на клетчатых баулах. Ворочается не просыпаясь, облизывает губы раздвоенным змеиным языком. Им плевать на девушку, беззвучно плачущую на скамейке. Ненавижу вокзалы. И тоже пройду мимо.

Не мне менять этот мир; мне — к пятой платформе.

Засмотревшись, не увидел карлика, топающего навстречу. «Под ноги смотри, с-скотина!» — и клюкой мне по колену. Я аж присел. Карлик — нос с бородавкой — пер, как дикий кабан, сгибаясь под грудой вещей. Коробки, мешки, ящики... Под ними меня и похоронило бы. Отшатнулся, не удержал равновесия и шмякнулся на пятую точку. Минут десять шествуют мимо: завернутые в парусину железки, пузатые сумки, птичья клетка со злющим котом внутри… Перевязанная шпагатом, позвякивающая и воняющая гора.

Гляжу во след карлику: «А мне-то, в прошлом штангисту, и не приподнять сию груду… Что это было?» — «Вокзал, сэр!» Вокзал… «Хватит рассиживаться, опоздаешь!»

В моей руке — книга. С ноутбук размером, а толщиной раза в четыре больше. Случайно выхватил из чужих вещей, пытаясь устоять. Догнать карлика, вернуть? Поезд ждать не будет: «Ходу, ходу!» Успел.

От Москвы до города на Неве — ночь, и лучше когда ты один в купе. Все формальности свершились, в воздухе плывет запах осенних яблок. Поезд грохочет на первой стрелке. Запах яблок? …и еще листвы, подсыхающей после дождя. Аромат расставания.

Ольга набрала полные руки огненно-красных, бордовых, желтых листьев и сплела их в корону. Осенняя принцесса. «В королевы мне не по возрасту!»

«Господи, мне — всегда помнить?» — и честный ответ: «Да». Наша прогулка по шуршанию листьев; прозрачное небо и паучок, перекинувший нитку поперек тропинки. Я просыпаюсь за миг до: «Прости, но нам надо… — запнулась, — надо поговорить…» Не помнить, что разговор был — несколько секунд, между сном и явью — вот мое предрассветное счастье.

Не вспоминать — не получается.


…Ольга в короне из листьев, и пальцы пахнут антоновкой.

Дорога до Питера нынче мука смертная. Лечь на полку, восемь часов слушать, как стучат колеса. И не уснуть. «Тоска, тоска и лист печальный, плывет над мглой первоначальной…» По купе скользят отблески из окна. Сиротские покрывала на тощих матрасах. Надо себя чем-то занять...

На столике — Книга. Черная кожа переплета, выдавленный на обложке узор сгладился со временем, прорезные серебряные накладки. Я вытянул ремешки из креплений, один за другим, откинул обложку. Книга старинная, похоже, даже рукописная. Лежит, распахнутая на первой странице, ни названия, ни автора. Форзац с еле видным «звериным» рисунком. Фронтиспис, где проступает герб с девизом: «Осень приходит к каждому». О да! — это так.

Перелистну страницу.

Отступ на треть листа, тщательно вырисованный инициал — ящерица, прячущаяся в траве. И — текст, начертанный незнакомыми буквами, непривычными… неприятными. Жуки обрели разум, победили человечество и пишут мемуары. Знакомьтесь, их алфавит таков: изломанные буквы с бессмысленными штрихами-жвалами, с утолщениями, подобными надкрыльям. Прописи из одних «ж»: безжалостность, жадность, жестокость… «Ж-жуки… Отстаньте!»

Но буквица... ящерица выглядывает из травы и, кажется, подмигивает мне. По зеленоватым чешуйкам солнечный блик. Я протянул палец — дотронуться до изумрудного сияния, — сейчас ящерка метнется в сторону, спрячется… чешуйки прохладные. Я погладил красавицу: от треугольной головки — по разноцветной спине и дальше, дальше — вдоль завитка хвоста. Палец скользнул по изгибам и «вылетел» в скопление жукообразных букв, в их жужжание…

В институте была такая «игра»: опускаешь руку в кювету с жидким азотом и мгновенно выдергиваешь. Если все сделать быстро — ожога не будет, но в ладонь впиваются тысячи крохотных челюстей. Впиваются и отпускают. Рука дымится, азот вскипает на коже. Вот и сейчас — тысячи, миллионы ледяных жучков вцепились в кончик моего пальца и карабкаются по нему. Они вгрызаются в кожу, и холод со страницы льется мне в руку. Все как не со мной происходит, как во сне. Запах антоновки, ящерица шевелится в траве, и миллиарды жвал грызут палец. Веду руку по строчке: буквы под моим пальцем изворачиваются, трансформируются, плывут… и становятся мне понятными. Я могу читать этот текст!

Палец дошел до обрыва строки. Начать со следующего ряда знаков, верно? «Нет, не так», — улыбнулась ящерка. А как? Холодом пронзило ладонь... «Бустрофедон» — ход быка. Бык, вспахивая поле, доходит до края и разворачивается вместе с плугом. Я повел палец справа налево, справа… на… лево… уже не ощущая его по второй сустав.

Биллионы крохотных жучков

тянедел ,ьворк в енм дя тюавиксырпв

мышцы, впиваются в кости. *

«Ох!» — «Не бойся! — шепнула ящерка. — Читай». И я читал. А рука уже не своей волей: слева-направо, справа-налево… Иду по Тексту, как бык через поле; бык, чей урок не выполнить за день. Кнут обжигает привычной болью спину. Шаг, шаг и еще раз — шаг. Хомут трет шею. Солнце, чертово солнце скручивает кожу. Удар! На свежие раны слетаются мухи, проклятые мухи! — как жарко! Как холодно…

Веду палец по странице, обхватив запястье другой рукой, ибо лед — до самого локтя. И пусть конец пахоты — палец соскальзывает со страницы; но не моя это рука — мертвая деревяшка. А прочитанное горит в мозгу. Мне не забыть ни буквы, ни запятой в этом Тексте. Мокрая рубаха липнет к спине; стук об окантовку стола: рука упала. Осознать о чем жужжали жуки — сил нет. Ящерка юркнула за переплет, белоснежная страница без единой буквы…

Обморок.

Разбудил меня грохот проводницы в дверь. С трудом вывалился на перрон и... невозможно: идти, тащить тяжеленную сумку и Книгу, весящую, как все грехи человечества. Я слаб, словно миссионер после лихорадки. Без чернокожего слуги и до кустиков не добраться, да где тот слуга? Меня бьет частая дрожь; любой милиционер примет не за пьяного, как проводница, а за наркомана в ломке. В гостиницу! Не спешить, идти вдоль стенки. «Короткие переходы и короткие остановки…» — откуда это? Неважно. Ноготь на пальце, которым «вспахивал» текст, — перекрутило, словно подержал в огне. 

До гостиницы б дойти.

Почему я не бросил сумку — не знаю. Вру. Знаю. В сумке — Книга. Рубашка промокла, высохла и еще раз промокла. «Ковыляет по курганам… путник… с грузом на весу…» Из вокзала выбрался и до перехода я дополз.

Зеленый сменился на красный и снова — на зеленый. «О, ноги! и надо всего во-он до полоски асфальта дойти. А машины — пустяк, они и ездят-то медленно. Вперед!» Сделал пару шагов... Тут конечности припомнили мне все: и что от обезьяны произошел, и с четверенек встал, и издевательства сегодняшнего утра. Упаду… я не нарочно! Людским потоком прижало к девушке. И не думал ее пихать, виснуть на ней; протянул руку предотвратить столкновение. Правую руку, с исковерканным ногтем. И (я не хотел!), едва ладонь уперлась в чужое плечо (девушка вздрогнула), прошептал «жучиное» слово, которым заканчивался Текст. Незнакомка ойкнула и опустилась на мостовую.

Слабость пропала... Радость вспыхнула вторым солнцем! Весь мир любит меня, и я обожаю сей проклятый город. Город, укравший любимую? — пусть! «Эй! Я тебя прощаю, я тебя обожаю!!!» Взял, да и встал на руки: «Что, съели?!» В отель, переодеться и — за работу!

Затормозившая за спиной «скорая» не испортит мне настроение.

Дело, приведшее в Питер, было «чемоданом без ручки». Но надо же — проблемы решаются без усилий. Лишь сижу и киваю. И улыбаюсь. Мне улыбаются в ответ. Я обаятелен, и каждому хочется сделать мне приятно! Я позитивен, черт побери! Так и надо: весело, не напрягаясь, на волне успеха…

Эйфория и общительность — от избытка сил; я украл их у девушки. Мне хватило на день, опивки еще в крови бродят. А ее увезли врачи. Похмелье завтра будет жутким — уходит ощущение: силы? уверенности? счастья? Не так… С рождения таскал на плечах каменный жернов, свыкся с ним, привык жить: помаленьку, аккуратно, не дергаясь. И на день камень сняли. «Снова под ярмо?!» Бешенство к горлу... выругался и грохнул кулаком по столу. Парень как-бы в форме, скучающий у входа, дернулся, но не стал мне мораль читать. Умничка.

...Эти шуточки я знаю. Почему Ольга меня бросила? Ярости своей много воли давал... а вилку, скрученную в штопор, я под стол аккуратно спущу.

Продолжим итожить. «Девушка, счет, пожалуйста!» Силу я уворовал случайно; потому, что мог это сделать. Повторить? — запросто! Текст из Книги горит у меня под веками. Можно не все силы забрать, лишь «отпить»; это я не рассчитал. Официанточка подойдет, дотронуться, прошептать слово... И летать! — снова быть собой. А девушка… ну девушка. Молодая, сильная, сердечного приступа не будет, так, легкий обморок.

Я вонзил ногти в ладонь: «Значит, так ты запел, Михаил сын Валентинов, собачий пасынок. Тридцать лет прожил, себя не любя, — и дальше не подохнешь! А подохнешь — не жалко, раз видишь в людях батарейки для подзарядки!» Мне так стыдно не было с того самого раза… никогда так стыдно не было. «Важно не что ты умеешь, важно — что ты делаешь. Или не делаешь. Один раз ошибся, больше не повторится. Точка».

А «похмелье» действительно вышло жутким.

Две недели я отвечаю невпопад, замолкаю на середине фразы, ловлю на себе сочувственные взгляды. Как-то шевелюсь на работе. Мне пусто. Хочется в Книгу заглянуть. Хоть одним глазком. Как там ящерка поживает? Ноготь с пальца сходит мало-помалу. Навалилась тоска: лежать, смотреть в потолок, медленно умирать. Не просыпаться по утрам. Замирать на ночь. Еда безвкусная — пластмассу жуешь. Краски выцветшие, на душе — промозглый ноябрь. А! Что тут говорить!

Когда «обгорелый» ноготь слез полностью, на его месте начал расти новый, желтоватого цвета и толще. А пока щеголял пустой лункой, как «жертва пыток» — Виталик пошутил, курицын сын! Язык что помело, скажу я вам. Он и потащил в компанию «к совершенно незамужним девушкам!» Девушки действительно… Марию проводил до дому и, по-моему, обидел, не попытавшись поцеловать. Нет. Три года прошло, Ольга счастлива в браке, да и карапуз у нее замечательный. Не могу.

Снова Ольга снится; и теперь я доподлинно знаю: вот сейчас... Она, стоя на одной ножке (снимает туфельку, а я вытряхиваюсь из куртки), начинает разговор: «Прости…» Просыпаюсь и...

…Тогда-то я в Книгу и заглянул — проснувшись в третий раз за ночь.

Книга вся из рукописных Текстов. Побольше, поменьше. Каждый написан иным языком, со своим алфавитом. Буквицы — произведение искусства. Я знал, — если начать читать, боль отпустит, но: «Вспомни, чем это закончилось в Питере. Спрятать Книгу подальше и не открывать…» Да, так я и сделаю.

Марии позвонить надо, пропадает хорошая девушка... Я ведь почти вспомнил, как это — быть живым человеком. Не понимаю, что Мария углядела во мне, пока я в углу отсиживался да единственный бокал с вином вертел (так и не допил).

Впрочем… встречусь — и? Есть печальный опыт.

Девушка была звонкая и смешливая — Алина. Ее веселья хватало на двоих — мне можно было молчать. И все «как положено» шло, пока я не назвал ее Ольгой… три раза за пять минут. Может, не стоило извиняться все время?

Не нужно приходить на свидание, если вспоминаешь ежеминутно: встреча — не с Ней. А! Впасть бы в эйфорию, которой я пригубил в Питере: «летаешь» и беда — не беда. Но нет, такую цену я платить не готов.

А решение оказалось простым (месяц думал, однако). «Только хорошеньких девушек «высасывать» умеешь, вампир совестливый? Как ты, Михайло, относишься …к крысам, например? Очень дорожишь их жизнями, а?..» Я так и сяк ворочал идею — и не находил в ней изъянов.

Ох, и повеселился таксист. Парень, поперек себя ширше (или ширее?), в общем — юношеские занятия штангой сказываются; нехилый такой парень везет клетку с десятью белыми крысами и блаженно улыбается. Умора! Через день — стою около подъезда Марии. С букетом белых роз. Ольге я никогда… «Отставить!» С шести часов утра, я ж не знаю, когда она на работу уходит. Ее мама пуделька гулять выводила, так я поздоровался... А в семь пятнадцать Мария, смущенная, в курточке поверх халатика, выбежала и силком затащила в гости. Мама с папой переглядываются таинственно, как умеют только родители, обнаружившие, что у дочери ухажер объявился; Мария краснеет, халатик на ней распахивается, я отвечаю на вопросы о своей личности…

Утро положительно удалось.

Потом догадался: раз могу «подзаряжаться», то и Книгу невозбранно читать. С количеством промахнулся. Десятка крыс не хватило. «До дна» выпил, а все равно холод добрался до плеча и начал переползать на грудь. Тут все и кончилось. Я проследил, как белоперая цапля важно продефилировала к переплету, и снова — обморок. А прочитанный Текст даровал мне возможность открывать замки. Любые. Подойти, положить руку на замок и сказать два слова. Дурацкая способность, бессмысленная. Ну, потеряю я ключи спьяну... Или нет, могу подрабатывать: «Муж на час! Открою любые замки, сниму венец безбрачия!» Каюсь, выложил сие объявление в интернете. День оно провисело. Стер. И две недели получал слезные письма о помощи во втором вопросе.

...Из дома уходил — не удержался, на двери замок сначала открыл, а потом и запер — два коротких слова.

Удобно.

...Все как-то налаживается. Работа? Перед ответственной встречей пару крыс «приговорю» — и все как по маслу. Меня заметили. Пообещали — не миновать мне премии, а то и повышения! Ну, я проникся. Обещал, что: «Я, как и весь советский народ, в едином порыве, на благо родной конторы…» Шеф похихикал.

На маникюр сходил. Мастер посмотрела, поцокала языком: «Отрастил коготь, молодой человек!» И ведь верно — коготь, не иначе. Подпиливала долго, кусачки не берут, представляете?

К тому времени еще три Текста осилил, жуткий расход крыс. Не знаю, какого удава за мной числят в фирме, где я крысюков заказываю. О чем следующий Текст — не угадаешь. Последний, например, как раны лечить. Полезное умение, но — приходится собой расплачиваться втройне и вчетверне. Царапину убрал, потом пластом лежишь. На чем-то серьезном можно и насмерть надорваться.

Жизнь пошла размеренная. Мы с Марией женихаемся: меня устраивают только серьезные отношения, а раз так — надо «взять этот вес». А Мария… Девичья душа — потемки. Ухаживания принимает, радуется, видя меня. Но неуверенность проскальзывает в словах, в интонациях, в брошенном через плечо взгляде. Словно ждет, что я в воздухе растворюсь. Как представлю привидение моей комплекции — боже ж ты мой!

Я три года чем-то вроде монаха жил. А тут: ее мама-папа умильно улыбаются, моя мамахен Марию зовет «доченькой». Да и сама Мари явно «за». А я… не знаю. Мне стыдно, словно измену затеваю. И все больше чертова «постель» встает между нами. После свадьбы я себя переломил бы, а пока получалось странно. Целуемся, а я об Ольге думаю и отстраняюсь… или еще что-то в этом роде. «Накачка» не вполне помогает, и осталось дождаться, когда терпеливой Мари надоест. Но вышло по-другому.

Только закончил очередной Текст — звонок в дверь. Невеста заглянула в гости. Сказать, что «с крысами» легко Книгу читать, это соврать, и сильно. Перестал ощущать, что умру в процессе, — это да. А данный Текст: словно сквозь кустарник с шипами проламывался, оставляя на иглах куски шкуры. Продрался, еле жив от усталости; а по комнате дохлые крысы разбросаны.

…есть такое понятие: «холостяцкий беспорядок».

Проблему с крысами я решил радикально — выбросил за окно на радость прохожим. А что делать с собой? Мне бы сейчас — упасть и умереть. Мари входит, видит меня в запредельной усталости, а дальше предстоит долго и мучительно врать. Изворачиваться, недоговаривать. Ненавижу. …Не открывать дверь? Я что, чем-то недостойным занимаюсь? Да и испугается она, во дворе — несколько десятков дохлых крыс. Этот аргумент оказался решающим, и я открыл дверь. А чтобы не объяснять свое состояние — с порога заключил ее в объятия. Ну и… все.

А пятью минутами позже понял, как сглупил. У нас первое, ну, совсем близкое, свидание. Мне умирать от страсти положено — Мари очень красивая женщина… А я пытаюсь не заснуть, под веками бьется только что прочитанный Текст, и сейчас она заметит, что я реагирую не так, как мужчина должен… Эх! И смех, и слезы.

Я смухлевал. Стыдно, но... Воплощенный во мне Текст позволил любую эмоцию имитировать. Я вызвал у Мари ощущения, словно она на пике наслаждения. Отвлечь, не расстроить, а то подумает, что с ней плохо, раз я не реагирую, …а когда она отдышалась, то моя вымотанность была уже не важна. Маша мне в плечо ткнулась и уснула мгновенно.

…Я (правда!) не хотел мухлевать. У меня другого выхода не было.

Ведь так?

Похоже, для Мари этот эпизод значил больше, чем близость. Наши отношения окончательно стали «семейными». О браке мы не заговаривали, что обсуждать — осенью, конечно. Я не уверен, что хочу этого так скоро… осенью поговорим. Все может подождать до осени. Мари у меня ночует время от времени, замечательно. Но кошки…

Энергии, что я брал у крыс, категорически не хватало. Вот и пришлось замену искать. Будь это собаки, я бы отказался от чтения Книги, скорее всего. А кошки — бессмысленные животные, эгоистичные и вероломные. И действительно — девять жизней… Две проблемы: откуда их брать (не заказывать же, как крыс, в зоомагазине?) и Мари. Я представил объяснение, что вот эти замур-рчательные меховушки нужны как приправа к чтению... И меня пробил нехороший смех.

Еще я опасался, что Мари появится не вовремя. Ключ от квартиры у нее был уже. Прервать меня в процессе чтения? Подозреваю — ничего хорошего не будет… Плюс мое состояние «сразу после»: обмороки, слабость, потеря сознания, сон по двое суток. Невесте это как объяснить? Она ведь к врачу потащит, как положено будущей идеальной жене. Сплошные проблемы… А сколько времени потребуется Текст освоить? Вдруг снова — десять часов? — я тогда управление предметами изучил. (Но надорвешься левитировать даже стакан. Мухлевать на соревнованиях не выйдет, братец медвежонок!)

…изучение Книги отложим до возвращения из отпуска.

Ничего плохого про отпуск не могу сказать. Море, сосны, древние храмы… Коготь вдали от цивилизации вырос совершенно бесстыдно. Я даже Мари пару раз поцарапал, пока не приноровился. Глаза у меня болезненно на свет реагируют — не страшно, темные очки решают эту проблему. А вот реакция на жаркое солнце оказалась неприятным сюрпризом. Стоило побыть на солнцепеке минут пятнадцать — и покрывался пузырями. Весь отпуск ходил упакованный, как секретный агент. Даже перчатки пришлось носить.

В последний день пошел в ванную, а свет поленился включить. Взглянул в зеркало и чуть не выскочил с воплем. Темный силуэт, и глаза светятся зеленым. Неярко, но явственно. В темноте стоит зверь: медведь, судя по габаритам. Поэтому назад я пробирался зажмурившись, Мария свет тоже погасила. Обидно, видеть в темноте стал значительно лучше. А тут — ходи наощупь!

Вернулись.

Уже и родители заговорили о свадьбе. А я б еще подождал. Чего? Пока смогу невесте хоть кусочек тайны открыть. Ноготь, реакция на свет, мерцающие глаза — ерунда. Ты — то, что ты делаешь. Но думает ли так она? Не знаю, а значит — не могу предлагать «руку и сердце».

Я больше двух месяцев не брал Книгу в руки и... Не утерпел. В том, что произошло, — моя и только моя вина. Мари у родителей гостила, я решил — можно. Запасся всем необходимым...

Знаки похожи на змеек, переплетающихся в траве. Буквица — олень на скале. Три с половиной страницы. Я выдохнул, погладил шерсть на спине оленя и… Настолько тяжко еще никогда не было. Я шел в глубоком снегу, против ветра, сквозь ураган, несущий снежную крупу. Сдаться? — я бы сдался на первой странице, бросил это дело. Только одно меня спасло — занятия «железом»; когда через «не могу» рвешь запредельный вес. Так: сквозь метель, через снежный буран, проламываясь через несущуюся ледяную крошку — запредельный для себя вес вы-жи-ма-ешь. Не знал, дойду ли я конца Текста.

Дошел.

Закончил читать, на часы гляжу... Пятнадцать минут всего? Странно... Было пятнадцать тридцать, сейчас пятнадцать сорок пять... а еще два дня прошло, как оказалось. Самочувствие... Ноги держат, и ладно. Глотнул воды. Надо прибраться. Остатки «батареек» — в картонный ящик и на помойку их. Остальное — потом. Вышел на улицу, благо недалеко, два дома пройти. Выкинул ящик и — что же я на это раз выучил?

…гадость. Никогда подобного не буду делать. Мерзейшая гадость…

А мелкий бес, сидящий в каждом, ехидничает: «Долго ли ты, Михаил Валентинович, продержишься? Тексты ведь рвутся воплотиться в жизнь. Денек ты продержишься, а дальше?» — «Не знаю. Дома — подумаю». Как в квартиру попал, как разделся, не помню. А в комнату зашел: Мария стоит над раскрытой Книгой и рассматривает страницу с Текстом. «Хорошенькая кошечка... Дай я тебя поглажу». Она протянула палец к странице…

Она хочет украсть мой Текст!!!

Я прыгнул от двери, наотмашь влепил оплеуху гадине! Девку отбросило к стене. Никакая сучка… Захлопнул Книгу, погладил герб на обложке ...и, о, Господи! — это же Мария! — ошеломленная, обиженная, оскорбленная мной Машенька. Девушка сжалась в уголке, держась за щеку. …И никогда, ничего не будет как прежде. Я ударил женщину! Ударил женщину, которая меня любит…

Не зная как быть, шагнул к ней. Мари закрыла глаза. «Почему она не плачет, было бы легче!» Я дотронулся до ее лба и прошептал слова, про которые клялся, что никогда, никогда не стану произносить.

— Почему я плачу? Ой, и как щека болит…

— Машенька... выходи за меня, — девушка вспыхнула, — Я... я люблю тебя! — прыгнул в ледяную воду. И не важно уже: правда ли. Будет так.

Маша забыла про слезы и больную скулу:

— Я уж думала, ты никогда… Не важно! Конечно — да!

Она смотрела на меня — на подлеца, который ударил ее. В глазах любовь и мерцание счастья, потому что неожиданно и счастливо мечты сбылись. (Я ударил ее!..) Прикоснулся пальцами к скуле и прошептал слово исцеления. (Я ударил ее. И сделал так, что она об этом забыла.)

— Я такая глупая, вот — плачу… — и моя будущая жена повисла у меня на шее.

Машенька любит меня, безумно любит. Не я первый женюсь из чувства вины. Я сделаю все, чтобы для Машеньки брак был счастливым. Обязан. Это — единственное возможное для меня искупление.

Я начал готовиться к свадьбе.

Как же мне от себя тошно…

Машенька боится моей квартиры. Старается не заходить лишний раз. Что-то осталось после моего… вмешательства. «После того, Михаил, как ты ударил свою невесту и заставил ее об этом забыть».

Я меняюсь. Всегда был «совой», а теперь днем невозможно работать не «подпитавшись». Засыпаю... Обострилось обоняние, вставляю фильтры в ноздри: бензин, масло — город невыносимо противен. Глаза светятся все сильнее, спасли контактные линзы. «В кого я превращаюсь? Как мне дальше жить?»

А на дворе — осень.

Осень нахальная и веселая, как большелапый щенок, что носится меж гостями, тыкается в ноги: «Давай же играть!» — азартно бросается за палкой или валится на землю, подставляя брюхо. Небо сбрызгивает летнюю пыль. В парках закружились свидания, и каштаны гулко стучат по зонтам. Ее Величество Осень вступила на престол и щедро угощала нас. Машенька пекла пироги: с яблоками, с яблоками и еще с яблоками! Мы две недели провели на даче, догуливая отпуск, а потом — в город. Когда-то я осень недолюбливал? Странно. Затеял ремонт, ободрав обои на кухне и начав разбирать вещи. Для подготовки к свадьбе я продлил отпуск. Начальство хмыкнуло и согласилось. Ощущаю, что шеф меня уважает и… побаивается, что ли? И хорошо.

После свадьбы Книга отправится в сейф банка на долгое хранение, — надо успеть дочитать. Я ищу в ней решение своих проблем. Прочитанное делает меня сильнее, успешнее, изощреннее… но нет Текста, способного изгнать глухую, бессмысленную тоску — без повода… Я засыпал с чувством вины и просыпался с ней в обнимку. Ничего искупить невозможно.

Можно просто жить.

И буквы под пальцами извиваются, дразнятся, складываются в слова. Я трачу все меньше сил на прочтение — привык. Я умело пользуюсь дарованными силами. С каждым прочитанным Текстом, с каждым зверем, спрятавшимся за переплет, я становился иным. И мне это нравится.

В этой жизни важно кое-что мочь.

Неизменно — прочитанный Текст необходимо воплотить в жизнь. Боюсь, что снова подвернется какая-то гадость… я все обдумал. Не буду больше таким глупцом. И чистоплюем. К сюрпризам приготовился. Я теперь знаю, как «Отче наш», где поблизости обитают бомжи…

Машенька зашла, по предсвадебным делам. Разговариваем, а я разбираю старые бумаги: в корзину, в корзину, на хранение, в корзину… «Ой! Это кто? Какая красивая…» На фото девушка в венке из листьев. Смотрит строго.

Машенька веером выложила фотографии на диван; пришлось сдвинуть добрую половину вещей. «Прежняя девушка? Ты не рассказывал... Да брось, я не ревнивая! Ты ведь со мной…» — «И я тебя люблю», — заученно проговорил я. Но девушка… как же ее зовут? И почему у меня столько ее фото? «Ох, какая она…» Невероятной красоты снимок: на осенней пожухшей траве, на редких листьях — яблоки. И девушка с распущенными волосами смотрит в небо. Машенька щебетала про «страшные тайны», которые я от будущей жены прячу, и что я могу ей доверить ключик от комнаты, она точно-точно туда не будет заходить…

Посмеялись.

Маша ушла, а я все вспоминаю — кто это.